Перейти к содержимому

Манифест ровесников новой России




Мне двадцать пять лет и я ровесник новой России. Мое поколение родилось на сломе эпохи, мы развивались вместе со страной и воспитывались на отзвуках советской культуры, замешанных с сериалами, попсой Игоря Крутого, «старыми песнями о главном» и диснеевскими мультфильмами на видеокассетах. Мы никогда не знали, сколько стоит хлеб и молоко, зато с детства наша речь пестрила похожими на заклинания словами: «ваучер», «инфляция», «дефолт» и «деноминация».

Детство наше проходило в креативное, двойственное, неустоявшееся время новой страны, которая не разобралась еще, какой ей быть, как вести себя с гражданами, на каком языке с ними разговаривать и разговаривать ли вообще. Ни родители, ни воспитатели, ни учителя, не понимали, как нас учить, о каких ценностях и ориентирах говорить. Раньше они имели четкую систему воспитания, набор рецептов, поваренную книгу по которой готовился советский человек. Как варить, тушить или жарить (запекать?!) нового юного россиянина было решительно не понятно, как непонятно, что такое эта новая Россия, демократия и свобода, с которой совершенно не возможно было ни разобраться, ни примириться.

Мы читали советские книжки, про Дениску, Мишку и его кашу, про пионеров, про Кандуит и Швамбрандию, про Вольку и Хоттабыча, мы учили советские стихи за неимением других и читали их на школьных праздниках. Тим-первоклассник декламировал что-то начинающееся со слов: «Я пионер!», хотя представление о пионерах имел весьма смутное. Галстуки нам однажды все-таки выдали, правда цвета российского триколора.
Ураганы начала 90-х я пережил в колыбели и ко времени, когда мой детский мозг развился до какой-то степени сознательности, страна уже впала в ностальгию по совсем недавнему советскому прошлому, в котором, оказывается, «был порядок и жилось неплохо». Я смотрел «старые песни о главном» каждый год по несколько раз, это было любимое шоу: яркое, красочное, веселое. В нем артисты пели милые добрые советские песни, и там в этом старом и ностальгическом было так хорошо. Советский союз, развалившийся в год моего рождения, исходя из цветных картинок «старых песен», казался мне волшебным и заманчивым, там все поют и улыбаются, там всегда праздник, почти как в Диснейленде. По телевидению мы смотрели советские сказки и комедии, а на кассетах мультфильмы Диснея с жуткой озвучкой. Микки Мауса мы ждали по субботам утром на первом канале, а «вечером в среду после обеда» мы играли с Сергеем Супоневым в «Джунгли Зовут». Взрослые, по инерции, одобряли наши (советские) добрые сказки и ругали американские злые. В нашем мире на одной ветке дуба зеленого сидели Карлсон и Сейлор Мун, кукла Катенька и гротескно-сексуальная барби, металлические пистолеты и жестяные машинки Брежневских октябрят лежали в одной коробке с пластиковыми китайскими пупсами из рыночных клетчатых сумок.

Я очень любил истории про Дядю Федора, любил его утопически-коммунальный быт с котом Матроскиным и Шариком. "Дядя Федор" был опубликован в 1973 году. По сути дела, мальчик был ровесником моих родителей, появившихся на свет в шестидесятые. Он был ребенком шестидестяников с папой - бородатым академиком и мамой, поющей с голубых экранов. Мальчик в стильной водолазке, с длинными волосами и повышенным чувством свободы. Все в его мире было гармонично и прекрасно, даже гадкий Печкин, пожирающий конфеты. Но в девяностые, Эдуард Успенский развернул бурную писательскую деятельность по производству сиквелов всех своих культовых произведений; Из застойно-уютных семидесятых, совершенно непонятно как, герои переместились в новое время. То есть вроде бы ничего не изменилось, тот же Дядя Федор, пес и кот, только теперь Матроскин стал коммерсантом, а в деревенскую коммунальную идиллию вторглись рыночные отношения, рэкет, торговля, бизнес. Матроскин всегда был персонажем хозяйственным, но ловкий делец? Фантазию Успенского было не унять. После того, как у Дяди Федора появилась генеральская тетя, а у Матроскина бизнес, в деревенской эпопее обнаружилась темнокожая и в перьях Нэнси из Америки, бизнесмены в малиновых пиджаках и даже мерседес… Почему нет? В конце концов, даже у Крокодила Гены появился бизнес в одном из сиквелов. Очень трудно было смириться с тем, как Дядя Федор из ровесника моих родителей, стал моим ровесником. Эпохи смешались и понять, где заканчивается ностальгия, а где начинается реальность стало трудно.

Мы много говорили о Великой Отечественной Войне. Мы читали стихи ветеранам и готовили представления на девятое мая. Может быть, Великая Победа тогда оставалась единственной ценностью, не перевернутой с ног на голову. Я был совсем маленьким, когда шла война в Чечне. Я спрашивал маму: у нас что, война? Если сейчас война, то почему всё не так, как в стихах и книжках про Великую Отечественную? Где окопы, взрывы, переправа-переправа? А потом по телевизору сказали, что война закончилась. Я обрадовался и кричал, ура, победа, хотя и не понимал, победа кого над кем и что это за война такая, которая меня никак не касалась. Удивляло и то, что мой энтузиазм, относительно закончившейся войны никто не разделял. Почему никто не ликует, не празднует, почему нет салюта и женщин с цветами на улицах? Только обычный день. Мама сказала, что это такая война, которая никогда не закончится. Этими словами она внесла еще большее смятение и сумбур в моей голове. То есть мы всегда жили, живем и будем жить в состоянии войны?

В 1999 году выпустили большую серию монет к юбилею Пушкина. Как-то обнаружив среди сдачи в магазине пару юбилейных рублей, я решил, что деньги опять изменились, их нужно срочно менять. Я побежал домой, сообщая новость о смене денег всем старушкам на своем пути. Надо менять, надо срочно менять деньги, их опять поменяли! Мальчик я был громкий, интернета практически ни у кого не было, так что проверить информацию было невозможно. Суматоху я поднял большую. Дворовые старушки начали тут же восстанавливать свои партийные связи и звонить в соответствующие органы. В органах, конечно, ничего ни про какую смену денег не знали, но учитывая обстоятельства времени, подозревали, что подобная ситуация вполне возможна. Новость разлетелась по городу молниеносно. Вы что-нибудь слышали про смену денег? Говорят будут менять деньги! Как!? Опять? Дома я показал монетки маме. Она мне объяснила, почему вместо двуглавого орла на рубле красуется профиль Пушкина, но инфо-повод был запущен и еще несколько недель горожане интересовались не слышно ли чего, про очередную смену денег.

Кем мы хотели стать? Мой двоюродный брат был чуть старше меня, и как дитя перестройки, мечтал стать банкиром, рэкетиром, новым русским, ездить на мерседесе (шестисотом, разумеется) и говорить по «мобилке», огромной, тяжелой и вожделенной. Главной игрой в детском саду нашего провинциального города середины 90-х была свадьба, любые игры сводились к ней. Детсадовская «свадьба» непременно включала приметы эпохи. Из подручных средств для счастливой невесты создавалось платье «как у принцессы», какие-то невообразимые угощения, конечно же алкоголь (потом нужно было изображать пьяных), шикарный автомобиль, сами понимаете, какой марки и танцы, желательно под песни группы НА-НА. Роль жениха была второстепенной. Голливудские принцессы сильно подпортили наши мозги, вырастив поколение принцесс в ожидании принца (успеха, который сам собой материализуется). У нас не было четкого понимания, кем мы хотим быть, когда вырастем. Ни космонавты, ни рэкетиры не прельщали. Это предыдущее поколение - дети улицы, мы для улицы были слишком малы, а улица для нас слишком опасна. Мы сидели по домам и внимали ящику. ??

Советские идеалистические картинки нашего воспитания дополнялись сахарными диснеевскими историями и латиноамериканскими сериалами. «Санта-Барбара», «Просто Мария», «Королек птичка певчая» и череда бразильских мыльных опер. Особенно в детском саду ценились костюмированные сериалы, «Земля любви, земля надежды», например. Мы бегали по детсадовскому участку и кричали: «Мария, Мария, я люблю тебя, Мария!», девочки верещали что-то в духе: «Хуан Карлос! Я беременна!». Потом нашими умами овладела уругвайская красотка Наталья Орейро и все девочки мечтали быть на нее похожими. Ах да, впечатляла нас и бескрайняя грудь Памеллы Андерсон, знатно травмировавшая детские души. Еще мы смотрели шоу «куклы» в качестве развлечения. Ни черта не понимали, но куклы же! А может понимали? ??

Пока родители работали, нас учил жизни телевизор. Константин Львович Эрнст - батюшка-настоятель, заложил основы нашего мировоззрения. Кабельное и спутниковое ТВ пришло в нашу реальность в начале 2000-х, в 90е- выбор был ограничен шестью каналами . Все лучшее шло на первом (или ОРТ, как он тогда назывался). Самое любимое из телевизионного детства было сделано Эрнстом: «Русский проект», «Старые песни о главном», «Зал ожидания», «Остановка по требованию», «Убойная сила» и «Граница. Таежный роман» (там где Литвинова произнесла свое коронное «Я летаю, я в раю», а её фирменное придыхание ушло в массовую культуру), последние проекты уже в 2000-х. Константин Львович возглавил «первый» в 1999.

Мир нашего детства в 90-е выглядел хламом советской империи, прикрытым плюшевыми китайскими тряпками кислотных цветов. С одной стороны еще работали старые универмаги, кафе «Уют» и ресторан «Дружба», с другой, в старорежимных гастрономах давно не было ни жизни, ни товаров. Жизнь бурлила на базаре, заполненном челноками с их джинсами и балониевыми куртками, яркими футболками и платьицами с огромными синтетическими цветами. На базаре было много товаров, но не было, решительно не было денег, чтобы их купить. Люди шили, как в советское время, шили и перешивали. Я часто засыпал под звук маминой швейной машинки.

В детстве все кажется прекрасным, если рядом родители, которые тебя любят. Мои детские воспоминания полны тепла и нежности, но, разглядывая фотографии, я понимаю, как убого мы жили. Настоящая, счастливая жизнь, казалось, была там, за экраном телевидения. Там был праздник, там замечательные актеры собирались, пели, шутили и травили байки. Если мой старший брат мечтал быть бандитом и/или банкиром, то я и дети моего возраста грезили о телевидении. Нет, не о работе на телевидении, о которой, мы вообще ничего не знали, а о жизни там, внутри этих сказочных миров. Мы хотели быть частью вымышленного пространства, жить или в мультфильме, или, по крайней мере, в сериале, где все так необычно и эмоционально.

Мы учились в начальной школе, когда Путин стал президентом. Я помню, как ночью, в марте 2000 года, с мамой мы ждали объявления результатов выборов, как мы радовались, когда услышали желанное. Утром все поздравляли друг друга, говорили, что теперь будет порядок. Слово «порядок» сквозило во всех разговорах тогда, в начале 2000-х. Молодой и энергичный президент олицетворял его, порядок. Мы были детьми, и блестящие наклейки с покемонами, картонные «фишки» для игры и переводки с Сейлор Мун казались нам вещами куда более интересными, чем политика и выборы, однако мы не могли не повторять того, что говорили взрослые, не могли не разделять их эмоции. А они, взрослые, были полны надежды.

Шестнадцать из моих двадцати пяти лет я живу при Путине. Я не ходил на Болотную в 2012, как не ходили и другие мои ровесники. Для нас он - данность, что-то неизменное, постоянное. Ленин жил, Ленин жив, Ленин будет жить. В порыве юношеского бунта, на первых в нашей жизни выборах мы всем курсом пошли голосовать за Прохорова, хотя никто не сомневался, что президентом все-равно станет Путин (разве может быть иначе?). Голосование за Прохорова мы расценивали как акт хулиганства. То есть с таким же успехом на бюллетене можно было написать «Петя любит Машу» или нарисовать член… ?

Мы живем с двойственностью, родом из детства, с манной, детсадовской кашей из несуществующих пионеров, бандитов, старых песен о главном, японских мультфильмов, диснеевских принцесс и бразильских сериалов. Наше ельцинское детство было бедным, но теплым, потому что детство всегда кажется теплым, наше Путинское отрочество было сытым и казалось, стабильным. Наша студенческая юность пришлась на время между кризисами. Мы придумывали мероприятия в парке Горького и ходили на модные выставки, тусовались в Солянке и потребляли фалафель, играли в настольные игры и просиживали часами в, придуманных нами, антикафе. Медведевское межкризисье хипстерское и креативное выглядело временем позитивным и стабильным, почти как кино шестидесятых. Мы понимали, в глубине души, что это не так, но старались не думать об этом и сочиняли себе очередное занятие. Мы никогда не могли ответить на вопрос, кем ты хочешь стать, когда вырастешь, ибо четко понимали, что, когда мы вырастем, все изменится. Мы, ровесники России, не можем ответить на этот вопрос. Мы - Дядя Федор, вырванный из утопии Брежневского застоя и брошенный в кипение 90-х. Мы поколение, рожденное между 1989-1993 годом, и мы не знаем, кем мы хотим стать, когда вырастем. Единственное, что мы твердо выучили, это то, что нужно быть готовыми в любой момент поменять свои монетки на новые, ибо старые больше никуда не годятся.

Автор: Тим Ильясов
На фото: Тим Ильясов


При полном или частичном воспроизведении интернет-ресурсами материалов сайта, указание автора и прямой гиперссылки на материал обязательно. Печатным СМИ перепечатка без письменного разрешения администраци запрещена . Администрация может не разделять мнение автора и не несет ответственности за авторские материалы. Оценочные суждения не подлежат опровержению и доказыванию их правдивости. За достоверность и содержание рекламы ответственность несет рекламодатель.